Russians-Africans Friends - Форум Друзей Африки

Информация о пользователе

Привет, Гость! Войдите или зарегистрируйтесь.


Вы здесь » Russians-Africans Friends - Форум Друзей Африки » Литература и искусство » Переводы литературы на русский


Переводы литературы на русский

Сообщений 1 страница 20 из 22

1

Восстание маджи-маджи в Танганьике (1905-1907) спровоцировали непосильные немецкие налоги и опрометчивый эксперимент Германского правительства по насаждению плантаций хлопка за счет сокращения посевов зерновых культур. Во главе восстания стали члены африканского религиозного культа священной воды (называемой "маджи"), верившие в то что, питье этой воды сделает их неуязвимыми к орудийному и ружейному огню. Укрепленные этой верой, африканцы во главе с вождем А.Мпандой восстали против немцев. Восстание началось на хлопковой плантации в Кибата и вскоре охватило всю центральной и южной части колонии.
Немецкими колониальными войсками подавлено восстание "маджи-маджи" (1905-1907). Восставшие африканцы были побеждены вооруженными пушками и пулеметами немецкими войсками, широко применявшими к тому же тактику "выжженой земли". В результате военных действий и карательных экспедиций было убито около 120 тысяч африканцев; некоторые племена были полностью уничтожены.
Привожу последний акт из пьесы "Кинджекетиле" (в переводе с суахили).

2

Кинджекетиле
Действие четвертое
Явление первое
Внутри крепости. Кинджекетиле, на его теле и лице кровь. Это говорит о том, что его сильно избили. Когда они  входят, видят внутри Китунду, Кинждекетили без сознания. Прибывают люди. Все настроены по-разному. Некоторые очень опечалены. Китунда отходит в сторону, чтобы побыть одному, рядом с Кинджекетиле. Другие заходят туда, беседуя, будто бы ничего не произошло. Часть людей поют грустные песни, часть – находятся в замешательстве. Они стоят группами. Китунда наблюдает за Кинджекетиле и постепенно узнает его.

Первый господин

На кого ты так смотришь?
[i]Китунда не отвечает. Он боится.

Кибасила

Кто это? (Они подходят ближе, чтобы  посмотреть на Кинджекетиле.)

Китунда
(тут он не дает им подойти ближе, он кричит)

Солдаты! Солдаты!

Первый мужчина

Он сошел с ума. Кто помешает ему? (Они хотят приблизиться, чтобы посмотреть на него.)

Китунда

Нет! Солдаты! Солдаты!

Люди подходят к Кинджекитиле и узнают его.

Первый мужчина

Кинджекетиле!

Второй мужчина

Кинджекетиле!

Третий мужчина

Кинджекетиле! (Они подходят.) Убейте его! Убейте его! Убейте его! (Китунда останавливает их. Позади раздается выстрел, все замолкают.)

Эфенди

Возвращайтесь туда, откуда пришли. Эй вы!! Останьтесь! (Одни выходят, другие стоят на месте.)

3


Китунда

Почему его так избили?

Эфенди

Дауди!

Дауди

Начальник!

Эфенди

Облейте его водой.
Дауди выливает воду на Кинджекетиле.

Эфенди

Он отказался?

Китунда в замешательстве. Входят двое солдат и немецкий офицер.  Солдат берет плеть.

Немецкий офицер

Приведите его  чувства. (Кинджекетиле пытается встать.) Завтра ты скажешь. Ты скажешь людям, что все твои слова о воде,  – это ложь.

Кинджекетиле качает головой. Его снова ударяют плетью. Он медленно падает. Потом пытается подняться. У него нет сил.

Офицер

Завтра ты скажешь. Перед всеми. Ты им скажешь, что все твои слова о воде – это ложь.

Кинджекетиле качает головой. Офицер дает знак, чтобы его ударили плетью. Солдат бьет его. Он заставляет его замолчать. Офицер делает знак, чтобы его облили водой. Солдаты исполняют приказ. Кинджекетиле приходит в сознание и  пытается встать.

Офицер

Завтра ты скажешь. Ты скажешь людям, что все твои слова о воде,  – это ложь. (Кинджекетиле качает головой.)

Офицер

Если ты скажешь это, то всех этих людей – детей и женщин  - мы оставим в покое.

Кинджекетиле оглядывает людей. Бросает взгляд на Китунду. Встает. Они смотрят друг на друга долгое время. Кинджекетиле рассматривает других пленников.

Первый мужчина

Говори, как ты скажешь! Неужели все мы, матумби, не твои друзья?

Второй мужчина

Эти матумби доставили нам много проблем, сейчас одно только слово поставит их в тупик.

Третий мужчина

Говори! У нас же есть дети. Подумай о нас. Подумай о детях!

Первый мужчина
Скажи!

Эфенди

Отставить шум!
Молчание.

Китунда

Важный господин, разрешите мне поговорить с ним. Без всякого сомнения он согласится. Я сам его попрошу. Он согласится. Пожалуйста! Пожалуйста!

Офицер

Хорошо.

Китунда

Было бы хорошо, если бы вы нас оставили.

Офицер

Солдат, вывести всех остальных на улицу. (Людей выводят. Китунда и Кинджекетиле остаются наедине, они крепко пожимают руки.)

Китунда

Как ты сюда попал?

Кинджекетиле

Через неделю после того, как началась война, немцы пришли схватить меня. Они перевезли меня из одной тюрьмы в другую. Это вторая.

Китунда

Есть много людей, которых ты можешь спасти.

Кинджекетиле

4

(жестко)
Замолчи! Я ничего не скажу. Давай поговорим о другом.

Молчание.

Ты попытался сделать то, что я тебе сказал?

Китунда

Никто меня не слушал. В противном случае они бы последовали за…

Кинждекетиле
(торопливо)

Незачем сожалеть. Не о чем печалиться. Все уже свершилось.

(в сторону)
Если слово возобладало над человеком, вместо человека будет править слово…

Китунда

Ты завтра скажешь, что…

Кинджекетиле

Я не хочу говорить о завтрашнем дне!

Китунда

Ты скажешь.

Кинджекетиле

Я не хочу!

Китунда

Захочешь!
Молчание.

Кинджекетиле

Они хотят, чтобы я сказал, что мои слова о воде были ложью. Разве в них есть что-то неправдивое?

Китунда

Все, что ты говорил, о воде было правдой? Ты сам в это веришь?

Кинджекетиле смеется.

Кинджекетиле

Ты знаешь, что они завтра скажут? Господин офицер завтра скажет детям – нашим детям, Китунда, - он им скажет, что все сделанное нами было ошибкой. Сражались по ошибке? Разве бороться за свою страну – это неправильно? Он хочет, чтобы я ему помог, подтвердив то, что мы действительно совершили ошибку. Нет. Завтра если я это скажу, то люди юга и севера перестанут бороться. Они падут духом. Нет! Я не произнесу этого. Слово родилось. Дети будут передавать своим детям это слово. Наши потомки внемлют ему. Однажды это слово перестанет быть мечтой, а станет явью.

Входит эфенди.

Эфенди

Все? Вы закончили?

Кинджекетиле

Закончили.

Китунда

Какое слово?

Кинджекетиле не отвечает.

Офицер

Он согласился?

Китунда качает головой.

Занавес.

5

Биография Хенни Аукампа
Хенни Аукамп – выдающийся писатель, сценарист, автор многочисленных эссе, коротких рассказов, дневников и отзывов. Он известен не только в родной Африке, но и по всему миру благодаря своему таланту.
Хендрик (Хенни) Кристоффел Лоуренс Аукамп родился в 20 января 1934 года в городе Дордрехте  Северо-Восточного Кейпа. Он вырос на ферме Руст-мийн-зиел в районе Джеймстауна. После окончания обучения в средней школе в  Джеймстауне в 1951 г. он поступил в Сталленбошский университет, где изучал языки африкаанс и английский, литературу и драму. Также он учился в Нью-Йорке и Бельгии.
В 1964 г. он стал работать на кафедре языка африкаанс, на факультете образования в Сталленбошском университете, а затем ему было предложено стать деканом в 1983 г. (с этой должности он ушел в 1994 г) и адъюнкт-профессором. Он использовал свои творческие отпуска для обучения в Католическом университете Левона и Учительском колледже и Колумбийском университете в Нью-Йорке (в 1979 г.). Где он посещал следующие курсы: «Как написать драму», «Популярная литература», «Профессиональные и обучающие произведения».
После выхода на пенсию он переехал в Тамбурсклуоф, в районе Кейптауна.
Хенни Аукамп – обладатель множества литературных наград и премий:
1970 г. – награда премии Столовой Горы.
1974 г. – премия Хофмейра, вместе с Крисом Вернардом.
1980 г. – премия Драма.
1982 г. – премия Хертзох.
1987 г. – премия Флер ду Самп за лучшую южноафриканскую пьесу года.
1997 г. – премия Рехта Малана.
2004 г. – премия Флер ду Камп за заслуги.
2006 г. – медаль Густава Преллера за достижения в области литературной теории.

6

Путь женщины
Беспокойство бушует в Нонбекете, как шторм, и отнимает у нее привычную уверенность и гордость. (И гордость, возможно, - единственное, что осталось от той богатой традиции предков, она, дочь вождя, сейчас находится так далеко от своих родных и так глубоко унижена). Это ее узелок, он собран и лежит тут, потому что она может взять с собой только самое необходимое: еду, одежду и красный платок, которой подарила ей белая женщина в прошлом году.
Так далеко от родных, думает она, и успокаивается в полутемной соломенной хижине. Но сегодня вечером я ближе к своим соплеменникам, а завтра утром я буду еще ближе, и если все пойдет хорошо, то к полудню второго дня я увижу владения моего отца, что лежат у подножия горы. И она воображает перед собой деревню, как будто все эти годы была там: хижины разбросаны по кругу, но аккуратно, сейчас перед Рождественскими праздниками они побелены, как абаквета , и украшены; рядом с хижинами – загон для скота, огороженный деревьями агавы. У холмов внизу пасутся бараны ангора, а по полю алоэ гуляют африканеры. Алоэ, да, она помнит их хорошо, их пластинчатые листья, повсюду собраны в плотные снопы, голова к голове, как заседающие советники; и зимой, когда колышется красная темеда  на ветру, алоэ поджигают свои факелы, что горят в холода, а потом на землю падают их стержни, сухие и коричневые.
Отец выйдет навстречу, чтобы поприветствовать ее, прихрамывая, потому что нога уже давно его не слушается. Быстро и внезапно к ней приходит понимание того, что ей не будет теплого приема – даже после того, как она расскажет свою историю. Ее тонкие темные руки, в мелкимих морщинках, с аккуратными ногтями, рассекают воздух – должна ли она продолжить укладывать вещи? Уголком глаза она видит край кровати, что занимает половину внутреннего пространства хижины, и с негодованием, которое снова отдается прежней болью в груди, она связывает края черного платка, где собраны ее пожитки. Нонбекете убирает узелок в глубь ящика, туда, где старуха, ее свекровь, не сможет его увидеть.
Она стоит в хижине, ее ладонь почти бессознательно прижата к груди, выражение ее лица пустое. Через дверной проем она замечает, что старуха сидит на солнце. Свекровь опирается спиной на кучу сухого навоза и качает на своих сухих руках малыша, который принес столько боли Нонбекете. Она, щелкая языком, злобно говорит о присутствии здесь свекрови и мечтает вообразить, что та на миг исчезнет: старуха - единственное препятствие на пути женщины. Номтити, младшей жены ее мужа, не будет дома до обеда; она выполняет утреннюю работу в большом доме. А шесть малышей, ее собственных детей, Нонбекете отправила далеко в лес принести хвороста.
При мысли об этом, что-то кольнуло ее сердце: они прибегут сегодня днем такие радостные с охапками хвороста, но ее уже не будет здесь, чтобы встретить их. Своего седьмого и младшего ребенка она возьмет с собой в Транскей, и не потому, что он еще грудной и не может пить, а  потому, что она хочет сохранить что-то от своего мужа, от Нгуйе.
Но принимать Номтити в качестве соперницы в борьбе за мужа она не может и не хочет. Жалея себя, она тешится надеждой, что Нгуйе взял молодую жену только для того, чтобы она помогала по хозяйству. Она постоянно ловит себя на этой мысли. Часто, стоя у корыта или в кладовой, она говорила вслух самой себе: «Только потому, что Нгуйе любит меня, он женился снова. Он видит, что болезнь съедает меня изнутри, и работать уже выше моих сил; именно поэтому он взял Номтити, только поэтому. Его любовь, горячая, как цветки алоэ в моей стране, только для меня одной».
Но вчера вечером она больше не могла закрывать глаза на правду: Нгуйе всадил в ее сердце нож по самую рукоятку. Купив кровать, которая стоила 5 фунтов, он разбил на мелкие кусочки ее веру, ее гордость. Она разворачивается и пристально смотрит на кровать, будто бы это ее заклятый враг. Он проник без спроса сюда в хижину, и теперь похож на  гнездо Номтити; первое требование самозванца – заполучить место, которое ему по праву не принадлежит. Вся остальная мебель в хижине скученно стоит в стороне, как стадо овец, испугавшееся плохой погоды: коричневый буфет с чашками из коры, висящими на крючках, покрашенный в зеленый цвет сундук с висячим замком, деревянный табурет, коврики, горшки на трех ножках и калебасы. Отдельно, с осознанием собственной правоты, со своей угловатостью, вносящей беспокойство в умиротворенность дома, стоит кровать. Деревянная кровать, на которой могут спать двое. Разорванный матрас вылезает из-под охряно-красного одеяла; два набитых полосатых мешка служат подушками.
О, будь проклята эта кровать и эта Номтити!
Именно вчера Нонбекете впервые услышала о кровати. Они, Номтити, старуха и Нонбекете, работали перед хижиной. Она сидела и шила платье для одной из дочурок, свекровь посасывала свою трубку, а Номтити раздувала огонь под горшком. Неподалеку они случайно услышали тарахтение трактора Нгуйе и его тяжелые шаги. Но он прошел мимо них так, будто бы даже не заметил. По его плечам и широкой спине, к которым прилипла его рабочая рубашка, Нонбекете поняла, что он чувствует себя виноватым. Три женщины молчали, прислушиваясь в ожидании. Из хижины донесся грохот открывающегося замка, через минуту в дверях появился Нгуйе, но опять он без единого слова прошел мимо них.
Когда Нгуйе был еще не очень далеко, Номтити сказала негромко, но так, чтобы он мог слышать:
«Интересно, кто поможет ему нести?»
«Нести? Что нести?» – спросила старуха после некоторого раздумья.
Молодая жена опустилась на колени и стала раздувать огонь под горшком. Потом она осторожно и медленно заговорила: «Кровать, которую он купил».
Свекровь отреагировала первой:
«Кровать? Да ты с ума сошла. У нас принято спать на полу».
«Ты врешь», - шепотом добавила Нонбекете.
Номтити зло и вызывающе улыбнулась тому, что она знает больше них. «Я не вру. Я была в большом доме, когда Нгуйе покупал эту кровать у белой женщины. Он должен был много заплатить», - и она подняла вверх ладонь с пятью растопыренными пальцами.
Нонбекете смотрит с болезненной, глубоко скрытой ненавистью на молодое тело Номтити, на упругую грудь с натянутой на нее кофтой, и она понимает, доверившись инстинкту женщины, что Номтити скоро подарит Нгуйе ребенка.
Нгуйе – и тут она подумала о другом: вот что он пришел взять в сундуке – пять рандов. Но я должна молчать об этом при свекрови…
Старуха вынимает изо рта трубку и пускает длинную струю дыма, который окружает ее облаком, выключающим ее из беседы. Номтити ничего не говорит, только продолжает работать и задумчиво улыбаться будущему.
«Это не правда, - повторяет Нонбекете снова, как будто пытаясь отогнать свое собственное дурное предчувствие. - Это не правда».
Но это было правдой.
В сумраке ночи Нгуйе и двое юношей втащили кровать в хижину. Нонбекете была слишком сильно шокирована, чтобы говорить; она стояла в стороне тихо, как покойник, прижав руки к груди. Номтити виляла хвостом, как сучка, когда приближалась к Нгуйе, она из кожи вон лезла, чтобы найти место для кровати. Именно она набила два старых полосатых мешка остатками овечьей шерсти. Но когда двое помощников ушли, Нонбекете не могла больше скрывать свое негодование. Она набросилась на Нгуйе, как дикая кошка: «Ты потратил все наши деньги, чтобы купить вот это! Как же я достану одежду для моих детей на Рождество? Зачем я тогда горбатилась на поле, а? Говори!»
Нгуйе ушел, будто перешагнул через ее злобу, как через камень на собственном пути. Она снова почувствовала острую боль в груди и вынуждена была опереться о дверной косяк. Женщина пошла к краалю и долго-долго стояла у ограды. Сладкий запах свежего коровьего навоза ударил ей в ноздри; она увидела рядом с собой лежащих коров и в вечерней тишине могла слышать, как они мычат. Боль в груди поутихла, и она подумала о своей родине, о песнях про мужество, которые пели девушки по ночам, о своем старом отце добрым лицом и с хромой ногой.
Но она совсем не думала о побеге.

7

Совсем нет, для этого унижение должно было клокотать в ней.
Затем она, превозмогая боль, направилась в хижину. Было тихо, все уже спали. На улице, в темноте, собака устроилась в будке.
Она застыла на пороге. В печи среди золы еще тлела единственная головешка; при слабом свете, который она давала, Нонбекете могла заметить, как неприлично близко лежат рядом они, Нгуйе и Номтити. Жизненные силы покинули ее. Так решил Нгуйе, окончательно и бесповоротно. И прижав руки к лицу, она причитала про себя: «Ах, если бы он только попросил лечь с ним рядом на кровать, я бы простила ему эту неразумную трату. И многое другое тоже. Я бы смирилась с присутствием Номтити, я бы помогла ее родить на свет ребенка. Но он отрекся от меня прилюдно, так, чтобы все могли это видеть…»
Она растянулась на циновке, но не для того, чтобы отдохнуть. Всю ночь она размышляла и тихонько плакала, думала и плакала, и когда занялась заря, поняла, что она больше ни одной ночи не проведет в этой хижине. Она должна вернуться к истокам, где у нее есть приют, в деревню своего отца. И она тщательно обдумала свой план. Сегодня утром все идет согласно нему. Единственное, что ее тревожит, - это старуха, но неожиданно у женщины появляется идея, и она выходит на улицу, прямо навстречу свекрови.
«Как сегодня твоя голова?»
Старуха не слушает ее вопрос. Она поет низким грудным голосом и закутывается в шаль, головной платок сполз на один ее глаз.
«Не болит ли сегодня голова у мамы?»
«Что? Нет, она только ноет немного».
«Почему ты не хочешь попросить у белой женщины лекарства? Она дает хорошие таблетки».
«Нет, это очень далеко. Вот если бы ты пошла».
«Оу, как же я пойду? Я и сама больна», - голос Нонбекете срывается от отчаяния. Она зорко поглядывает на веревку, привязанную недалеко от курятника. Пока ее свекровь бубнит, она должна ее связать и заткнуть ей рот. Они обе больны, но все же женщина еще видит надежду: руки старухи тонкие и слабые.
«Подержи-ка ребенка», - свекровь передает спящего младенца в руки матери. Нонбекете берет тощее тельце сына, чтобы отнести его в хижину.
«Иди, - говорит женщина через плечо, - на сегодня работы больше нет».
Когда она снова выходит на улицу, старуха стоит с тростью у ворот, как сторожевой пес. И теперь она может свершить свой последний поступок перед ней, с сыном за плечами и с узелком на голове, - пойти по тропинке в горы. Она смеется с чувством мучительного счастья – ее последний поступок.
Но все же она не пускается исполнять задуманное. Она смотрит на убранство хижины, которая так долго была только в ее распоряжении: курятник с насестами, непромокаемое покрывало для дров, очаг. Курица возится со своими сбитыми в кучу цыплятами рядом с горой навоза, ее маленькая голова погружается внутрь и выныривает, вниз и вверх по самый грязно-желтый воротничок. Нонбекете качает головой. Окна большого дома поблескивают в лучах утреннего солнца. Она долго проработала там, даже научилась говорить на языке белых. Вдали видны холмики фермы, которые она так хорошо знает, потому что часто ходила туда собирать хворост. За одним из них, Тииркоп , сегодня утром гуляют ее шесть детишек. Иногда она слышит рев трактора и понимает, что это ее Нгуйе, держащий в своих сильных руках руль. Никто не может так водить трактор, как он, ни один белый человек. Нонбекете поднимает ладонь над глазами, стоя перед входом в хижину.
В хижине ее взгляд падает на зеленый сундук. Если бы она взломала его, там бы все еще были деньги… Но за это он ее побьет. Из-за денег, а не из желания ее обидеть.
Больше она не раздумывает. Она достает из коричневого шкафа топор, проверяет его лезвие своими пальцами. Острое: Нгуйе недавно его наточил.
Полная решимости, Нонбекете направляется к кровати. Она ставит ноги на ширине плеч и замахивается топором. Лезвие так глубоко входит в древесину, что она с трудом его вытаскивает. Женщина тяжело дышит; боль снова рождается в груди, бьет в левом плече и отдает в руку. Но она не останавливается, чтобы не дать возможности боли расстроить ее планы, она должны вложить в это всю свою силу. И снова и снова она заносит над головой топор. Щепки летят во все стороны. Иногда она рассекает воздух со злобой. Рубит… Рубит… Боль становится непереносимой; она уже не смутно видит.
Она падает. Лежит вдоль кровати, до нее доносится какой-то шум. Она понимает, что это плачет ее ребенок. Женщина пытается доползти до него, но она слишком слаба для этого. Она хватает воздух ртом, будто бы находя в этом спасение.
Вдруг она представляет себе, как рядом стоит ее отец, а потом Нгуйе.
Но медленно, очень медленно по ее потному лицу течет слеза, как отдохновение –
Нет, это так прекрасно.
Потому что лучше умереть с твоим позором, чем с ним продолжать жить.

1959

8

Комментарии
Абаквета – имя юноши, впервые прошедшего инициацию. Его имя стало нарицательным. Обряд инициации у коса, занимающий шесть месяцев. В течение этого периода юноши живут вдали от поселения, общаются со старейшинами, проходят через ритуал обрезания. Одной из составных частей инициации является бритье налысо и обмазывание белой глиной с головы до ног.
Красная трава.  Растет в Южной Африке, во всех провинциях, кроме Западного и Северного Кейпа. Ее едят травоядные животные, быки и зебры. Высота – 0, 3 – 1, 5 м. У нее длительный срок цветения – с июня по ноябрь.
Tierkop – голова тигра (африкаанс).

9

Мир у твоих ног[i]
Сразу после того, как Дави Нолте проежает через декоративно украшенный вход на территорию Дома престарелых «Хёйс Фан Блерк», ему приходится быстро свернуть в сторону, чтобы избежать столкновения со встречной машиной. Мужчина понимает, что он выехал на встречную полосу, но все же возмущен: тот водитель мог бы ехать и помедленнее.
И кто же был тот человек в машине? Молодой докторишка, которого он случайно встретил сегодня в приемной доктора Бикарда?
Дави останавливается под первым роскошным тенистым деревом ; долго сидит молча, склонив голову и грудь на руль, и пытается прийти в себя. Когда он поднимает голову, его сердце все еще учащенно бьется, хотя он уже немного успокоился. Мужчина смотрит на ряды канн у стены: желтые канны  с красными пятнышками, как цветки абутилона . На лужайке перед домом стоит мелиоратор и лежит шифер. Как маленький ребенок, который впервые открывает для себя цвета, он бормочет: зеленый, травянисто-зеленый; красный, кроваво-красный; голубой, небесно-голубой.
Как хотел бы он сидеть тут весь день, смотреть на все вещи вокруг и называть их по имени, но в это мгновение дверь машины хлопает так громко, что этот звук эхом отдается от стены престарелого дома. Дави возвращается в реальность. Он приехал навестить свою мать.
Он ступает по мощеной дорожке прямо к входу в здание. Газон аккуратно пострижен, можно даже сказать, что под гребенку, а по краям он закруглен. Это место содержат в полном порядке – даже его мать должна признать это.
В прихожей «Хёйс Фан Блерк», как обычно, суетятся старушки. Некоторые остановились и смотрят на Дави с нескрываемым любопытством. Одна пожилая дама, опираясь на костыль, подходит к гостю.
«Как ваши дела, тетушка Бетти?» - интересуется он.
«Опять на ногах, как видишь. Есть столько всего, за что люди должны быть благодарны».
«Да…» - отвечает Дави неуверенно.
«Твоя мать сегодня снова не пришла на обед».
«Она больна?» – спрашивает он машинально.
«Ну, этого я не знаю. Просто сидит вот так. Ах, Дави, она все слишком для себя усложняет. Нужно принимать все, как должное. Да, у всех у нас были дома и фермы, но теперь мы стали старыми и немощными. Что можно поделать с этим? Только смириться».
Поднимаясь по удобной лестнице на второй этаж, чуть наклонившись вперед, Дави хватается за поручень, будто бы ищет опоры. «Принять все, как должное…» - бормочет он. Вдруг до боли знакомое выражение становится для него непривычно новым. И неожиданно он испытывает большую симпатию к своей полной жизненных сил матери, которая не хочет опускать руки ни при каких обстоятельствах.
Мать усаживает его и ждет. Долгое время он чувствовал себя, как школьник, который должен показать матери дневник с плохими оценками; она сидит величественно, как королева, но все же строго. Ее уютное кресло стоит так, что в поле ее зрения находятся и дверь и окно.
Поцеловав мать (как же холодны ее губы), он опускается в соседнее кресло. То кресло, в котором сидит она, принадлежало его покойному отцу.  Оранжевый и винно-красный антимакассар  спинки кресла больше не скрывает то, что его обивка начала трескаться.
«Мы должны обновить обивку на креслах, - вздыхает Дави. – В Квинстауне это делают очень красиво».
«Бессмысленная трата денег, - говорит госпожа Рулофсе. – Сколько мне еще осталось?» – И как напоминание: «Старая, насыщенная днями , как старая дева».
Она говорит о своих предметах мебели, будто они ее питомцы. В доме для престарелых она очень скучает по домашним животным, которых больше не может держать. Кошка на коленях, собака у ног – это отдушина для нее.
Дави понимает, что мать ожидает от него возражения. «Ах, нет, мама, ты все еще выглядишь бодрячком». Он использует ее собственное слово «бодрячком». Никто больше из его знакомых не употребляет его, но все же оно есть в словаре.
Госпожа Рулофсе холодно смеется. «Доктора тоже так говорят, но я и Бог знаем лучше».
Дави нарушает привычный ход беседы. Он сам удивляется той твердости, с которой произносит: «Но доктора в основном правы».
Госпожа Рулофсе пристально смотрит на Дави. «Ты устал?» – спрашивает она, будто бы обвиняя его.
«Да, мама, я ужасно устал. Я все еще напуган. Здесь недалеко, у входа в дом, произошла авария. Это моя вина – я выехал на встречную полосу».
«Ты снова сел за руль и не считаешь себя виноватым, - произносит госпожа Рулофсе осуждающе. – Твой отец всегда говорил, что нельзя считать ворон, пока ты управляешь автомобилем».
«Шок, - говорит Дави, - еще не прошел». И жалобно, как ребенок, он спрашивает: «Мама, а у тебя еще остались те имбирные шоколадные конфеты, что я привозил в последний раз?»
«Что теперь, -  невесело улыбается госпожа Рулофсе, - нужно вечно хранить коробки? Везде одни непрошенные гости. Твой отец должен знать, как они это вынюхивают, потому что половина старух здесь в коридоре глуха, как перепелки, но когда я разворачиваю обертку от конфеты, они уже тут как тут, под дверью. Ну, приходи, посмотри, как у меня дела. Когда-нибудь – это когда-нибудь, тогда я и открою им всю правду. Тогда я им скажу: «Хорошо, ешьте все, только держитесь от меня подальше». О, дитя мое, я ненавижу стариков. Они причитают, ворчат и сплетничают. И воруют тоже. Два моих свитера пропали, прямо с поручня, - она указала на край раковины. - Еще один вечер…»
Дави пытается прервать ее речь: «Мама, мама, люди должны принимать все, как должное…»
Но госпожа Рулофсе снова наносит удар. «Тебе, сынок, легко говорить, когда у тебя наследство от двух семей, двухэтажный дом с комнатой для гостей, где есть и ванная комната и туалет…»
Мужество покинуло Дави. Его мать резала по живому: комната для гостей. Со стороны может показаться, что он должен взять мать к себе. Но как ему объяснить остальным, что это положит конец его уже и так разваливающемуся браку. Лалли упакует вещи и заберет с собой детей.
«А где Лалли? – спрашивает госпожа Рулофсе. – Я звонила сегодня утром, и вчера, и позавчера…»
«Но, мама, я же сказал в прошлый раз, что она на ферме, у своих родителей… – Дави встает и открывает кран».
«Пусть вода немного пробежит, тут так плохо топят. Я могу заказать нам чаю, но это уже за дополнительную плату».
Дави сделал усталый жест: пусть все остается так, как есть. Сквозь толщу стекла его зубы выглядят чудовищно большими. Его адамово яблоко то поднимается, то опускается в гортани. Он содрогается от того, что видит в зеркале над раковиной.
Когда он снова садится на стул, капли воды блестят вокруг его рта, госпожа Рулофсе спрашивает язвительно: «Почему же ты так устал?»
Он пытается найти ответ, но мать опережает его: «Это из-за бешеного ритма твоей жизни. Все эти вечеринки. Слишком много выпивки и сигарет».
«Мама, но я больше не курю!» – возмущенно возражает Дави.
«Тогда это Лалли. Это она курит. Если бы она была здесь, я бы с трудом дышала. Она выпускает его струей. А дым оседает на моих легких».

10

Дави сидит, нахмурившись, и смотрит вперед. Сегодня такой же день, как и всегда: те же жалобы, те же причитания. Он закрывает глаза. Сколько же лет нашей жизни мы действительно живем? Все случайности, влюбленности, сражения, что еще нам предстоят, что это значит? Что значит: «еще предстоят»? Это звучит так завораживающе, будто бы ты стоишь на вершине горы, или на возвышенности, и видишь, как мир расстилается под твоими ногами. И все так спокойно, там вдали и здесь внизу. Внизу: колыхание травы, как игра мышц на гладком теле; да, на теле лошади; на ее боках. Птица, что гордо сидит на куссонии  и кричит. Облака в небе, как куски сбритой шерсти, разложенные на столе,  - местами белые, местами желтые или даже грязные, будто использованные комочки ваты.
«Прости, мама?» – Дави открывает глаза.
«Да ничего, это было не так уж важно, - говорит госпожа Рулофсе с иронией. – Я вижу, что наскучила тебе…»
«Нет, мама, это не так. Я устал, поэтому мои мысли витают где-то далеко. Вчера, когда еще, в офисе… Мама, как звали моего одноклассника? Того, что умер от чумы?»
Госпожа Рулофсе думает немного. «Брукс или Кукс или еще как-то. А почему ты спрашиваешь?»
«Брукс, да, так его звали. Я целую неделю пытался узнать его фамилию. Мы так прекрасно играли в вельде. Мама, ты помнишь Юйткейк ? Крутая гора, с головным кольцом , коронующим отвесные склоны. Мы всегда на нее забирались сзади. Мы цеплялись за расселины в скале и так поднимались на вершину. И мы наверху, и вся гора Стормберг  у наших ног. Я посетил так много стран, мама, со времени моей юности. Но сейчас мне кажется, что Стормберг был гораздо важнее, чем все другие миры».
Дави говорил с одышкой. На его щеках проступила краска.
Госпожа Рулофсе кажется удивленной. Жаждет ли Дави оказаться на ферме так же, как и она?
«Ты всегда приносил мне цветы с Юйткейк. Лаудеции  и каллы ». Она смеется.
«Да, да, лаудеции и каллы. И на листьях калл такие белые крапинки. И пестрое алое , с редкими зубчиками по краю листа и цветами больше желтыми, чем красными. А у Холспрюйт  они были красными. Книфофии : будто бы в соцветия вставлены горящие угли, которыми мы топили печку».
Дави снова подходит к раковине. Он выпивает полстакана воды и смотрит на свое отражение в зеркале.
«О цветах: я бы хотел принести тебе розы, мама».
«А что скажет Лалли? Она так трясется над этими розами?»
«Но она же сейчас не здесь».
Мать и сын смеются, как заговорщики.
Дави думает про себя: «Завтра я принесу маме целую охапку роз. Из тех желтых, что так нравятся маме. И из тех, что называются “виски” ».
Госпожа Рулофсе нажимает кнопку звонка. «Ну, теперь будем пить чай, - говорит она решительно. – То, что ты постоянно пьешь воду, заставило и меня почувствовать жажду».
Горничная появляется в дверях. «Две чашки отличного крепкого чая, моя милая», - своевольно отдает распоряжения госпожа Рулофсе. Она будто бы снова перенеслась на ферму, в те счастливые времена, когда она всецело властвовала и управляла всем с холодным расчетом.
Картины из прошлого, так внезапно вспыхнувшие, ушли куда-то. Когда ты погружаешься в воспоминания, то чувствуешь большую усталость, особенно, когда вспоминаешь с любовью, потому что тогда твои чувства обостряются. Мысли о переезде матери к нему домой беспокоят его. Это самая большая комната, но она кажется такой маленькой из-за нагромождения там реликвий из имения в Худхехунд . Рядом с громоздким креслом стоят холодильник, телевизор, книжный шкаф, комод, трюмо, а на стенах висят рамки полные фамильных фотографий.
«Мам, - говорит Дави открыто, будто человек, который хочет покаяться в грехе, - есть что-то, что мне нужно тебе сказать…»
Горничная принесла чай. Его мать расстилает вышитую скатерть на кофейный столик и расставляет блюдечки для кекса.
«Нет, мама, мне не нужно, спасибо».
Вдруг госпожа Рулофсе снова становится грозной. Она не любит, когда ей перечат.
«Один зачерствевший кусочек не причинит вреда. Это последний фруктовый кекс, что приготовила тетушка Фрида».
Его мать выдерживает длинную паузу, но Дави настроен решительно. «Сядь, мама, отложи кекс и чай пока и послушай».
Госпожа Рулофсе начинает беспокоиться. Целый день что-то странное творится с Дави. Она садится на краешек стула.
«Ну давай, говори быстрее, чай остынет».
«Мама, послушай: я умираю. В то время, как я сижу здесь, я умираю».
Госпожа Рулофсе смотрит рассеянно на Дави. Только одна мысль молнией проносится в ее голове, снова и снова: а кто же нет?
«Мама, это рак. Мне осталось жить еще несколько месяцев, так сказал доктор Брик. Четыре, пять, в лучшем случае шесть».
Госпожа Рулофсе вскакивает, но она направляется не к своему сыну. Она подходит к окну и смотрит на газон и канны; на собаку, что подходит к колонке в поисках воды.
Наконец она разворачивается к Дави и говорит, сдерживая волнение:
«И что теперь будет со мной?»
«Господь Бог поможет, - произносит Дави спокойно. – Это то, чему ты нас учила, когда мы были детьми».
Госпожа Рулофсе опускается на стул. Рядом с ней садится Дави, мужчина средних лет, который выглядит намного старше своего возраста. Он тихонько начинает плакать; сначала от отчаяния, а потом от злобы.
Потихоньку чувство материнства начинает просыпаться в госпоже Рулофсе. Все прошедшие месяцы она лелеяла свои горести и боли в сердце, будто ребенок, прижимающий к груди игрушку, которую хотят у него отобрать. Теперь у нее отняли ее игрушку, и ждут от нее того, что она уже почти забыла. На ней лежит большой груз, груз материнского долга; и она должна утешать.
«Дитя мое, - говорит она наконец, - мой бедный сынок», - и ее голос звучит так же молодо, как во времена детства Дави. Она не услышала и не заметила, как встала и немного вскрикнула, когда дотронулась своей легкой рукой до его головы; и тогда он расслабился от ее прикосновения и молил только, чтобы этот чудесный миг длился как можно дольше.

Капстад, 21 января 1986 г.

11

Комментарии
Тенистое дерево. В Южной Африке на газонах перед домами высаживают деревья, которые дают хорошую тень. Это могут быть оливковые, коралловые деревья и др.
Канна -  род многолетних тропических растений. Цветки красные, оранжевые, желтые, розовые различных оттенков или белые.
Абутилон - вечнозеленый пышноветвящийся кустарник с лопастными листьями, опушенными мягкими волосками. Семейство мальвовых. Окраска цветков варьирует от огненно-красной до белоснежной.
Антимакассар – кружевная салфетка на спинке кресла или дивана.
Старая, насыщенная днями - Книга Иова 42:17.
Куссония метельчатая  - дерево, которое распространено в  восточной части ЮАР. Стволы деревьев обычно покрыты очень красивым рисунком мелких и крупных трещинок. Высота не превышает 5 метров.
Юйткейк (в пер. с африкаанс – «выглядывать», «высматривать») – фермерская территория в Восточном Кейпе.
Головное кольцо - традиционная прическа зулусов.
Стромберг - гора в Восточном Кейпе.
Лаудеции - Трава в Южной Африке, что растет в горных районах недалеко от Мидделберг. Используется для составления букетов.
Каллы – цветы, напоминающие бутоном лилию. У них бело-желтые соцветия-початки, обёрнутые воронковидным прицветным листом-покрывалом. Имеет еще несколько названий – белокрыльник, рихардия, зантедехсия. Каллы произрастают в болотистых местностях Южной Африки.
Пестрое алоэ - это вид алоэ (mutabilis) имеет трубчатые цветки, напоминающие огненные стрелы по окраске ( от огненно-красной до розовой или желто-оранжевой) ракеты. В оригинале «bergvuurpyle» - в перев. с африкаанс «горные ракеты».
Холспрюйт - Ручей в Восточном Кейпе.
Книфофии - В тексте  имеется в виду книфофия ягодная («red hot pokers»), произрастающая в Южной Африке.  Верхние цветки кораллово-красные, нижние — зеленовато-желтые, к концу цветения повисающие.
"виски" - Этот вид называется Rosa Pinetorum. Растет под соснами, поэтому имеет еще одно название – «сосновая роза». Имеет небольшие цветки с одним рядом лепестков. Источают очень резкий, но приятный аромат, от чего этот вид получил название «виски». Цветки и плоды съедобны.
Худхухунд - Территория в Восточном Кейпе.

12

За бородой
Когда поезд подъезжает к станции, Марина стоит среди множества женщин и девушек, которые с нетерпением ожидают своих мужей. Но она приковывает наше внимание потому, что уже несколько месяцев носит под сердцем ребенка и держит за руку своего маленького сыночка – это то, чем она выгодно отличается от других. И, конечно же, она очень красива. Ребенок подчеркивает ее красоту: у него ее светлые волосы, длиной до ушей, но ухоженные. Но у мальчика свои выразительные глаза, небесно-голубые, или почти такие.
И именно его глаза, не ее, узнали мужчину с бородой: «Папа! Папа!» Деон пропускает свои коричневые руки под мышками сына и подбрасывает его в воздух, как трофей. Затем он подносит с гордостью лицо сына к своему и жадно целует его в лоб, щеки и нос. «Ой, - жалуется мальчик, - ой, твоя борода щекочет».
Марина тоже смотрит на него, но без той нежности, которую предписывает момент.
«Я узнаю твои шрамы», - так приветствует она его.
«Ах, - говорит он, - в лесу, ты знаешь…»
«Конечно», - отвечает она неохотно, и подходит к нему вплотную – он чувствует тепло ее груди сквозь мундир.
Он снова смотрит на сына, треплет его за волосы, которые электризуются под лучами солнца. «Первое, что я собираюсь сделать, - говорит он с той открытостью, которую от него ожидает стоящая напротив жена, - отрастить свои волосы».
«Да, да, - произносит Марина, - и сбрить бороду».
«Ну, посмотрим», - отвечает он рассеянно.
«Нет, ты должен,  - произносит она более настойчиво. – Мне кажется, будто ты на нас смотришь из-за леса». Она пытается заручиться поддержкой сына: «А, Бенни?» Но Бенни молчит.
«Я поработал над бородой, - возражает Деон, - для меня большая жертва состричь эту гущу».
«Ну вот, ты это и сказал – реагирует Марина быстро. – Эта борода неряшливая, дорогой, такая растрепанная».
«Я знаю; и знаю про вши, которые так трудно вывести; я уже испробовал все народные средства». – Он смеется застенчиво: «Правда, поэтому она мне очень нравится: я так к ней привязался».
Они продвигаются со множеством людей к выходу, но медленно, потому что весь город собрался здесь, чтобы встретить мужчин, прибывших от границы. Громкоговоритель повторяет, снова и снова: «Мы служим тебе, Южная Африка».
Марина понимает, что им придется еще раз поговорить о его бороде.
«А сейчас все в порядке?» – спрашивает она.
«Все хорошо, все хорошо», - говорит он с безразличием, но затем более эмоционально: «Я с тобой, Марина. И с Бенни». Он протягивает руку сыну, но Бенни отскакивает в сторону; дергает подозрительно за юбку своей матери.
«Эй, Беннимен, - укоряет его Марина, - ты измажешь мое платье, малыш».
«Как дела с нашим вторым ребенком?» – шепчет Деон ей на ухо, только из желания почувствовать запах ее волос и подуть на ее шею, чтобы она – раздраженная, но еще не рассерженная – могла протестовать: «Ах, нет, дорогой, для всего есть свое время».
В этот раз она ничего не говорит; во время ритуала, он все же потерся носом о ее шею. «О, - говорит она через мгновение, - о нашем втором малыше: все не так хорошо, как было с Бенни. Будет трудно».
Возле машины она спрашивает: «Хочешь ты поведешь?»
Деон посидел сзади, рядом с подушкой, чтобы сын положил голову ему на колени. Но, скорее всего, сын подумывает о другом; все его поступки и его глаза требуют от отца доказательства авторитета. Деон протягивает руку за ключом.
«Вечером мы устроим прекарсный семейный ужин, - хихикает Марина. – Я постаралась приготовить твои любимые блюда».
«Рагу из фасоли?» – заискивающе спрашивает Деон.
Марина таинственно смеется.
«И тефтельки?»
«Тефтельки, тефтельки», - кричит мальчик, и, не удостоившись должного внимания, еще надрывнее: «Теф-тель-ки!»
«Я уверен в одном», - улыбается Деон, и он подмигивает Бенни. Бенни дергает отца за нос своим пальчиком.
«Не мешай отцу, когда он ведет машину», - предостерегает его Марина, но Деон говорит с нотками дрожи в голосе: «Пусть он хватает, Марина, и ты тоже можешь. Ты же знаешь, как я об этом мечтал: как вы обнимаете меня – а я вас».

Дома Деон отделяется от Марины и Бенни. «Я не буду себя ценить, если не сделаю чистым свое тело, как сказано в Библии». Марина слышит, как он запирается в ванной, но не чувствует себя оскорбленной: Деон всегда говорит, что ванная его собственная. В любом случае она старается предугадать все: ужин; свежие цветы на столе; еда для Бенни.
Единственное, что вызвает у нее беспокойство, - это борода. Будто бы она не может в полной мере добраться до самого Деона. Доброта и жизнерадостность кроются незамеченными за бородой; часть его нового опыта.
Но у нее есть право на то, что он пережил, ведь кто другой, если не она, его пожалеет?
Его письма были такие сухие. Они были наполнены «любовью», от начала до конца, даже с неожиданными поэтическими отступлениями: «Твое тело – это моя безопасность»; о войне же он ничего не говорил. Она лишь получала от него инструкции: «Не нужно сеять панику». Но несколько его ничего не значащих писем были сама эмоциональность.
Бенни начинает уставать; колени упираются в его обеденный стол: «Когда придет папа?»
Она сама на иголках; но все же надеется, что полное воссоединение состоится: и Деон будет без бороды. Никогда, сколько она его знает, никогда он не пытался отращивать бороду или хотя бы усы. Он не принадлежит к такому типу; живой, эмоциональный, открытый – вот это его стиль.
Борода была прилеплена к его лицу, когда он показался в дверях ванной комнаты; шедшая вразрез с тем запахом, который привнес в комнату хозяин.
Марина причитает: «Я думала, что смогу увидеть все стороны твоего лица».
«Перестань, Марина», - говорит он строго. «Это звучало так, будто бы я тебя как-то обманул».
Раз женские уловки не помогли, значит нужно работать по-другому: «Дорогой, ты как будто бы носишь маску. Я хочу видеть каждое движение на твоем лице, каждое сокращение мышц».
Он смотрит на ребенка; идет к выходу. Через окно она видит, как он склоняется над кустом розы. «О чем думает он в этот момент?» - спрашивает она себя серьезно. «У него есть минутное превосходство надо мной: я чувствую свою слабость; он нет».
Она относит Бенни в ванную, помогает ему умыться. Когда он заканчивает, она идет искать Деона, но он уже сидит на детской кроватке и ждет.
Бенни появляется, как привидение. «Историю, - просит он, - о лесных обезьянах и тер… тер….»
Деон не помогает ему. «Террористах, - говорит Марина, стоя в дверях. – Но не сегодня; иначе тебе будут сниться кошмары».
Она зажигает свечу на столике. Где-то далеко звучит голос Деона. Через мгновение Бенни смеется один; а затем и они вместе. Когда она достает из холодильника вино, она замечает на кухонном столе бутылку красного вина и стакан, и напротив, потому что их было три, четыре капли из бутылки, которая была открыта так давно.

Она вскрикивает от испуга, когда Деон произносит из-за ее спины: «Не бойся, дорогая, ты в безопасности. Но сегодня вечером я должен».
«Конечно, - говорит она, - конечно», - и облокачивается назад. Две сильных руки ловят ее и обнимают, борода скребет по ее шее, сладкое, как красное вино, дыхание доносится до нее из-за плеча.
«Он спит? – спрашивает Марина. – День был слишком утомительным для него».
«И для меня тоже, - говорит Деон. – Сразу после ужина пойдем в постель».

13

Марина чувствует страх и напряжение. У Деона есть все права на нее, именно сейчас,  на всё ее тело; он был далеко и прошел сквозь многие трудности, он был один; конечно, он может просить о снисхождении. И именно Деон с его открытым лицом будет рядом с ней, а не этот изрядно выпивший бородач.
«Кусты стали красивыми», - говорит Деон из-за стола и наливает им вина.
«Это удивительно, - замечает она, - особенно если вспомнить о ветре. Юго-восточный свернул головы четырем, или около того, подсолнухам».
Он смотрит с ужасом в глазах, но мимика его лица тонет в бороде.
«Еще рагу?»
Деон покачал головой. «Сначала людей учат есть. Потом они едят и слушают; а дальше в основном слушают». Он берет ее руку. «Все, что ты готовишь, - великолепно».
Он гладит цветы, целует ее жадно.
«Я должна пойти помыться», - говорит Марина.
«Я с тобой», - предлагает Деон.
«Не сегодня, - отвечает она. – Почитай газету или посмотри телевизор; я скоро буду».
Деон берет газету; смотрит на фотографию пропавшего солдата и произносит по слогам: «О-Боже-мой».

Когда Марина наконец выходит из ванной, в тонкой сорочке, обтягивающей ее уставшее тело, Деон лежит, подложив руки под голову. Она видит волосы у него подмышками, они пахнут свежим потом. И затем она снова смотрит на его густую бороду.
«Дорогой, разве у тебя нет того, от чего тебе нужно избавиться; ни один слабак не знает, что это…..», - говорит она, сидя за трюмо и нанося на лицо ночной крем.
«Перестань! Перестань», - кричит он и стаскивает с себя одеяло.
Она боится, что он захочет приблизиться к ней, и она находит предлог: «Деон, Бенни проснется и будет кричать».
Деон поворачивается на бок; к стене и смотрит перед собой. Как только гаснет свет, он пододвигается к ней.
Его рука на ее животе, как горячий уголь, раздражает ее, но она не отталкивает его. Когда он скользит дальше, все настойчивее, от него снова начинает разить красным вином, но она сдерживается. В тот время, как он справляется с завязками ее ночной рубашки на плече, а щекой трется о ее руку, она говорит: «Не сегодня, Деон, только не сегодня». Она ищет его руку, сжимает ее. Через мгновение он высвобождает свою руку, поворачивается к стене.
Несмотря на душевную боль, она ложится спать; и спит так крепко, что не слышит, как он встает и передвигается по комнате.

Он смотрит, как она спит. Он стоит в луче фонаря, свет которого льется через окно; стоит белый и голый – и без бороды.
«Деон!» - она зажимает рот рукой, другой рукой ищет выключатель настольной лампы.
Он становится на колени перед ней; он выглядит как шут, с белыми полосами там, где раньше была борода. Скребок за скребком он сбрил ее.
«Вставай, Деон, вставай, муж мой!»
«Посмотри на меня», - приказывает он.
Она бросает взгляд на отпечаток того, что он пережил, на то, о чем он не писал писем; содрогается и закрывает глаза.
«Давай ложись, Деон, пожалуйста. Ты очень устал».
Он ложится рядом с ней, но лицом в другую сторону. И начинает рассказывать.
«Не надо, - заклинает она, - я не хочу слушать».
Она в порыве закрывает его рот руками. Он их грубо отталкивает; и продолжает говорить.
Кровать будто бы погружается в море крови – густой и липкой, с соленым привкусом. К этому запаху примешивается и другой, запах гнилой плоти. Она пытается встать, но он сажает ее на место.
«Осторожно, ребенок», - просит она.
Но в конце концов он, а не Бенни, начинает плакать, потерянный и сломленный.
Когда Деон засыпает рядом с ней, она все еще лежит с открытыми глазами, и не осознает, что сжимает и разжимает руку, сжимает и разжимает.

5 октября 1978 г.

Отредактировано slowcountry (2009-05-24 15:38:54)

14

Маленькая детская сказка. В переводе с африкаанс.
Как сова лишилась своих прекрасных глаз

Давным-давно, когда птицы еще умели говорить, жила-была девочка, которая дружила с совой. Девочка души не чаяла в своей подруге. Но особенно ей нравились прекрасные глаза совы.
И вот две подружки сидели и болтали. Девочка рассказала сове о папе и маме, о братьях и сестрах и о бабушке-волшебнице. А сова поведала обо всех птицах: о тех, что едят только мясо, и о тех, которые ждут, пока первые поедят и оставят им что-нибудь.
Однажды сова попросила девочку одолжить ей солнцезащитные очки. Девочка очень жаль было расставаться со своими очками. Но сова сказала, что они ей просто необходимы, ведь она летит отдыхать. Тогда девочка согласилась отдать свое сокровище. Сова пообещала малышке, что очень скоро принесет их обратно.
Когда сова не возвратила взятую вещь, девочка очень рассердилась. Она рассказала бабушке о сове и ее обещании. Волшебница наслала проклятье на сову, и глаза ее стали огромными. С тех пор сова очень стесняется своих глаз-плошек и никогда не выходит из дома днем.

Беула Манасу.

15

slowcountry написал(а):

мечтает вообразить

???

16

дословно там: желает иметь возможность представить))))

17

Вы больше на русский адаптируйте, Вы русскоязычная? Я лично начала терять русскую орфографию потихоньку, но вроде бы пока чувство языка не потеряла.

18

можно перевести банальным могла бы представить, но ведь тогда теряется тот эффект, который хотел создать автор. Т. е. это настолько далеко от реальности, как мечта о мечте! Она даже и помечтать об этом не может.. Нужно подумать.. Преводила я давно, с тех пор не перечитывала. Может быть, стоит переосмыслить.

19

Работаю над текстами... Скоро их отредактирую и адаптирую.. Уж больно угловато я перевела.

20

Работать над текстами полезно ... совершенству нет предела, но и так этот текст очень хорошо по-русски передает африканскую реальность. Не слушайте никого.
Я всех узнал. И старуху, первую жену вождя-основателя деревни, который давно помер, а ей уже сто лет. И жену ее сына-старосты, который в свои 55 тот еще ходок, а она уже того ...
"Мечтает вообразить" - это супер, это не одноклеточное перпендикулярное европейское мышление. Африканской женщине за 40 ничего другого не остается ...

увеличить

Отредактировано traveller2004 (2009-06-18 22:31:50)


Вы здесь » Russians-Africans Friends - Форум Друзей Африки » Литература и искусство » Переводы литературы на русский